Поиск по сайту:

КУЛЬТУРНАЯ НИВА / НИВА КУЛЬТУРИ

Александр Блок под стенами Киевской Лавры

Олег СЛЕПЫНИН 28.11.2010 01:02

28 ноября Александру Александровичу Блоку – 130 лет.

Удивительная исключительность – Блок не ездил по России. Объяснить не сложно, что он не бывал на Дальнем Востоке, в Сибири или на Урале – интеллигенция его круга экзотике России предпочитала экзотику «тихой» Европы. Он не бывал и в Крыму, и на Кавказе; Волгу видел лишь в отрочестве. При этом Блок тонко чувствовал пульсацию времени, подземный гуд России. Мембраной для него были Шахматово, Петербург и Москва.

Александр Блок, 1907 год

В годы, которые позже назовут «между двумя революциями», в Киеве выходил иллюстрированный художественный журнал «В мире искусства», популяризировавший современное искусство – в основном модерн и символизм. С журналом сотрудничали Леонид Андреев и Николай Гумилёв.

Издатели журнала организовали 4 октября 1907 года в Оперном театре «вечер искусств». К участию были приглашены столичные и московские знаменитости: Александр Блок, Сергей Соколов (поэтический псевдоним Сергей Кречетов, поэт, главный редактор издательства символистов «Гриф», основатель журнала «Золотое руно», в годы гражданской войны идеолог белого движения), Нина Петровская (поэтесса, жена Соколова, недавняя муза Брюсова, которую Андрей Белый называл Настасьей Филипповной), Фердинанд Георгиевич Де-Ла-Барт, историк литературы, автор книги «Импрессионизм, символизм и декадентство во Франции») и Иван Бунин. В последний момент Бунин отказался и был «заменён» Андреем Белым. Тот приехал из Москвы. У него с Блоком были непростые отношения. Киев их примирил.

Александр Блок вспоминал: «Приехал в Киев 4-го утром. На вокзале встретили, усадили в коляску и примчали в лучшую гостиницу...» Город к этому часу уже был оклеен афишами, извещающими о «вечере искусств». Столичных гостей несколько шокировала провинциальная безвкусица принимающей стороны. Впрочем, это можно отнести и к снобизму, свойственному «столичным гастролёрам» всех времён. Позабавил их рисунок на афише, изображавший козлоногого лохматого фавна… Фавн – «добрый демон», «бог предсказаний», почитался у древних родоначальником песни, а декадентствующая интеллигенция вполне охотно и осознано «заигрывала» с подобными существами. О вечере Блок писал матери: «Вечер сошел очень хорошо…Успех был изрядный…» Ну конечно, Блок, читающий «Незнакомку» с мраморным лицом, – производил сильное впечатление, во всяком случае на барышень. На вечере Андрей Белый популярно рассказал о смысле символического искусства (в переполненной киевской Опере – 3500 человек). Возможно, слушали его не очень внимательно и Белому в силу его мнительности показалось, что «Вечер был полным „скандалом“». А через день он вдруг решил, что заболел холерой (в городе была эпидемия). Сейчас и представить сложно, что во время холеры работают театры…

В это время в Киеве жила Анна Горенко (Анна Андреевна Ахматова). В мае 1907 года к ней приезжал Николай Гумилёв, его стихи вышли в октябрьской книжке «В мире искусств». Но Анна Андреевна, скорее всего, на том октябрьском вечере искусств не была и Блока не видела, в будущем (в 1965 году!) она составит список дней, в которые встречалась с Блоком. Первая их встреча – 1911 год.

5 октября к поэтам в гостиницу валом валила публика, их возили по ресторанам, показывали город…

Но каким же почувствовал и увидел Киев поэт?..

Александр Блок в Киеве, 1907 год

Блок о Киеве: «Можно стоять в сумерки на высокой горе: по одну сторону — загородная тюрьма, окопанная рвом. Красная луна встает, и часовые ходят. А впереди — высокий бурьян... За бурьяном — весь Киев амфитеатром — белый и золотой от церквей, пока на него не хлынули сумерки. А позже — Киев весь в огнях и далеко за ним моря железнодорожного электричества и синяя мгла». Красиво и мрачно. Как видим, Блока в Киеве пленили, казалось бы, нехарактерные, случайные черты пейзажа, которые он умел точно подмечать и которые уже в создаваемых им стихах приобретали особую выразительность. Больше всего понравился Днепр – «гоголевский, огромный» и еще «бесконечные железнодорожные мосты и пароходы»…

А в остальном он обнаружил Киев «скучным и плоским».

Нужно знать, что на Блока в скором времени и Версаль с Лувром не произведут впечатления. Впрочем, вид с вершины Монмартра он оценит…

К тому же от ехал на «вечер искусств» декадентов, а вовсе не в Лавру…

В эти годы шла великая духовная битва. Здоровые силы тогда победили. За годы между 1905 годом и 1913-м число монашествующих в России выросло с 63 тысяч до 92 тысяч человек, а число монастырей с 860 до 1005.

Киев общий вид, набережная 1907 г.

В эти годы нечеловеческое ужасало Блока, был день, когда он метался по храмам: «Молился трём Богородицам в Казанском и Исаакиевском соборах. Ни счастья, ни радости не надо…»

Революция обещала и радость и счастье. Блок прочувствовал соблазн, пагубность прелести объявившейся в России «девы», ведь так бесы являются в образе святых. Но не было сил отвернуться, и:

«О, дева, иду за тобой –
И страшно ль идти за тобой
Влюбленному в душу свою,
Влюбленному в тело свое?"

(19 августа 1906 г.)

В стихотворении «Балаган» он потом скажет о плесени, проникшей в тайник души.

Декадентская воронка затягивала всё круче, не выпускала. Россию не выпускала... Блок любил реалистический театр, обожал «Три сестры» Чехова, поставленные Станиславским и очень не любил «авангард» Мейерхольда. Он напишет, тоскуя: «Опять мне больно всё, что касается Мейерхольдии, мне неудержимо нравится “здоровый реализм”, Станиславский и Музыкальная драма. Все, что получаю от театра, я получаю оттуда, а в Мейерхольдии – тужусь и вяну. Почему они-то меня любят?..»

Блок много поездил по Европе: Италия, Франция, Испания, Германия…

Он там бывал счастлив: «У меня окно во всю стену, прямо на море, я так и сплю, не закрывая его… Вся моя комната пропитана морем». И: «”Жизнь — страшное чудовище, счастлив человек, который может наконец спокойно протянуться в могиле” — так я слышу голос Европы, и никакая работа и никакое веселье не может заглушить его. Здесь ясна вся чудовищная бессмысленность, до которой дошла цивилизация…»

В Данию не поехал, скучно стало.

Сказав, что Шахматово было мембраной, через которую он ощущал Россию, заметим, что русские мужики всё-таки оставались для него экзотикой. Когда, получив наследство, Блок разбогател и, выкупив Шахматово, затеял в имении грандиозную перестройку, он наконец-то познакомился с русскими мужиками и открыл для себя много неожиданного. Он рассказывал матери: «Очень мне нравятся все рабочие, все разные, и каждый умнее, здоровее и красивее почти каждого интеллигента. Я разговариваю с ними очень много. Одно их губит – вино, вещь понятная. Печник (старший) говорит о «печной душе», младший – лирик, очень хорошо поет…»

Великолепный, сказочный дом, который он построил в Шахматово – с зеленой, как было в старину, крышей, с многоцветными окнами на первом этаже, с библиотекой, в которой он поместил портреты Леонардо, Пушкина, Толстого, Достоевского, а ещё «Джоконду» («Джоконду» недавно украли, это воспринималось в мире как «крах всего») и «Царевну-Лебедь» Врубеля, - этот дом был разграблен в 1917-м, сожжён в 1921-м… Через месяц Блок умер.

Но это потом, потом… Вот он ещё стоит на балконе лучшей киевской гостиницы, осенний ветер дует ему в лоб, шевелит кудри, он наверняка видит и церкви, и кресты золотые, и ещё невозможное возможно… Он ещё может выйти на улицу и через пятнадцать минут оказаться в Лавре, перед чудотворной иконой…

Помянём его.

Оставить комментарий Комментариев: 5
Ксения | 26.11.2011

Действительно молодец!
Большое спасибо за Вашу статью!

Флоренский | 29.11.2010

Киев - "белый и золотой от церквей" - всё-таки, увидел... Хорошо.

Суворов: всюду фронт! | 28.11.2010

Да, Игнат! Помянём межреволюционные годы, стихами
А.А.Б


Александр БЛОК

БАЛАГАН

Ну, старая кляча, пойдем
ломать своего Шекспира!
Кин

Над чёрной слякотью дороги
Не поднимается туман.
Везут, покряхтывая, дроги
Мой полинялый балаган.

Лицо дневное Арлекина
Еще бледней, чем лик Пьеро.
И в угол прячет Коломбина
Лохмотья, сшитые пестро...

Тащитесь, траурные клячи!
Актеры, правьте ремесло,
Чтобы от истины ходячей
Всем стало больно и светло!

В тайник души проникла плесень,
Но надо плакать, петь, идти,
Чтоб в рай моих заморских песен
Открылись торные пути.
Ноябрь 1906

НЕЗНАКОМКА
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.
И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.
Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.
А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
24 апреля 1906, Озерки
***
Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся,
Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней.
Она немедленно уронила на пол
Толстый том художественного журнала,
И сейчас же стало казаться,
Что в моей большой комнате
Очень мало места.
Все это было немножко досадно
И довольно нелепо.
Впрочем, она захотела,
Чтобы я читал ей вслух «Макбета».
Едва дойдя до пузырей земли,
О которых я не могу говорить без волнения,
Я заметил, что она тоже волнуется
И внимательно смотрит в окно.
Оказалось, что большой пёстрый кот
С трудом лепится по краю крыши,
Подстерегая целующихся голубей.
Я рассердился больше всего на то,
Что целовались не мы, а голуби,
И что прошли времена Паоло и Франчески.
6 февраля 1908

НА ПОЛЕ КУЛИКОВОМ
1

Река раскинулась. Течет, грустит лениво
И моет берега.
Над скудной глиной жёлтого обрыва
В степи грустят стога.

О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Наш путь – стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь.

Наш путь - степной, наш путь - в тоске безбрежной -
В твоей тоске, о, Русь!
И даже мглы - ночной и зарубежной -
Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
Степную даль.
В степном дыму блеснет святое знамя
И ханской сабли сталь...

И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль...
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль...

И нет конца! Мелькают версты, кручи...
Останови!
Идут, идут испуганные тучи,
Закат в крови!
Закат в крови! Из сердца кровь струится!
Плачь, сердце, плачь...
Покоя нет! Степная кобылица
Несется вскачь!
7 июня 1908

РОССИЯ

Опять, как в годы золотые,
Три стёртых треплются шлеи,
И вязнут спицы росписные
В расхлябанные колеи...

Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые,-
Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею
И крест свой бережно несу...
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет,-
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...

Ну что ж? Одно заботой боле -
Одной слезой река шумней
А ты всё та же - лес, да поле,
Да плат узорный до бровей...

И невозможное возможно,
Дорога долгая легка,
Когда блеснёт в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка,
Когда звенит тоской острожной
Глухая песня ямщика!..
18 октября 1908

АННЕ АХМАТОВОЙ

«Красота страшна» — Вам скажут, —
Вы накинете лениво
Шаль испанскую на плечи,
Красный розан — в волосах.

«Красота проста» — Вам скажут, —
Пестрой шалью неумело
Вы укроете ребенка,
Красный розан — на полу.

Но, рассеянно внимая
Всем словам, кругом звучащим,
Вы задумаетесь грустно
И твердите про себя:

«Не страшна и не проста я;
Я не так страшна, чтоб просто
Убивать; не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна».
12 декабря 1913

Игнат | 28.11.2010

Россия

Александр Блок

Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы росписные
В расхлябанные колеи...
Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые —
Как слезы первые любви!
Тебя жалеть я не умею
И крест свой бережно несу...
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!
Пускай заманит и обманет, —
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...
Ну что ж? Одной заботой боле —
Одной слезой река шумней,
А ты все та же — лес, да поле,
Да плат узорный до бровей...
И невозможное возможно,
Дорога долгая легка,
Когда блеснет в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка,
Когда звенит тоской острожной
Глухая песня ямщика!..

Тарас Бульба | 28.11.2010

Молодец. Спасибо...

Другие статьи раздела: